Понедельник, 17.02.2020
Талдомские хроники
Меню сайта
Категории
Зарисовки [145]
История района [188]
Война [137]
Революция [16]
Промыслы [25]
Воспоминания [51]
Официальные документы [22]
Промышленность [34]
Сельское хозяйство [68]
Другие предприятия [77]
Муниципальное управление [46]
Культура и спорт [90]
Охрана порядка [15]
Природа [24]
Образование [90]
Здравоохранение и социальная защита [38]
Персоналии [744]
Межевое описание Тверской губернии Калязинского уезда 1855 г. [124]
Литературная страничка [51]
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Главная » Статьи » Война

Капля моей крови
Моя профессия — одна из самых мирных — я учительница русского языка и литературы в школе. Диплом об этом я должна была получить летом 1942 года по окончании МОПИ. Однако окончила институт только в 1947 году.
Война... Наше поколение жило в предчувствии неизбежной войны с фашизмом, и нас готовили к ней. Каждый сдавал норматив на значок ГТО второй, а затем и первой ступени. В сентябре или октябре работала военная кафедра института. В 1939 году при МОПИ были открыты вечерние годичные курсы медсестёр. Шла финляндско-советская война, и более 70 человек из комсомольской организации исторического и литературного факультетов института записались на курсы РОКК. Занятия начинались в 17 часов и продолжались до 23.30 часов, вели их высококвалифицированные специалисты из клиники Бурденко (ныне это военный госпиталь имени академика Бурденко). Практические занятия предполагалось вести в институте Склифосовского и ВИЭМв, но, к сожалению, его были, скорее всего, экскурсии по выходным дням.
В июне 1940 года 34 девушки сдали экзамены и стали на военный учёт.
23 июня 1941 года я пошла в учётный стол на Варшавском шоссе с подругой, которой удалось пробиться к военкому через толпу осаждавших его кабинет мужчин и женщин. Он отправлял людей в военкоматы по месту жительства. И мы оказались в Ростокинском военкомате г. Москвы, где нам разъяснили: нельзя всех сразу мобилизовывать, существует очерёдность, и нам надо ждать особого распоряжения. А пока — жить в общежитии, выезжать из Москвы нельзя. Неожиданно приехала мама, обеспокоенная моим отсутствием, и принялась шить вещмешок из своего полушалка, потому что рюкзаков в магазинах уже не было.
Шли дни. Вечерами мы дежурили на чердаке: фашисты с 22 июля каждый вечер с 10 часов до 4-х утра с немецкой пунктуальностью бомбили Москву. А утром мы снова слышали в военкомате: «Ждите особого распоряжения». Повестка о мобилизации пришла 18 августа, а 23 августа эшелон ЭГ-1849 отошёл от Киевского вокзала столицы, взяв курс на Калугу, где проходила линия Центрального фронта.
Наш госпиталь, в котором я прослужила с 19 августа 1941-го до 1 октября 1946 года, назывался эвакуационным; его задачей было оказание квалифицированной хирургической помощи раненым (операции, рентген, переливание крови, наложение различных видов гипсовых повязок и т.д.). Первичная обработка ранений проходила в санротах, санбатах, армейских подвижных госпиталях, а от нас раненые, окрепнув и став транспортабельными, направлялись в глубокий тыл на стационарное лечение.
В любом деле самое трудное — начало. Так было и у нас. Госпиталь — хирургический, а медперсонал довольно пёстрый: хирургов было четверо, а остальные — терапевты, педиатры, стоматологи; в среднем медперсонале были опытные хирургические, перевязочные и палатные сестры и фельдшеры, и мы, окончившие рокковские курсы. Навсегда остались в памяти первые дни работы. Стоял солнечный, по-летнему тёплый сентябрь. Госпиталь открыли в г. Щёкино Тульской области в двух зданиях: в Доме культуры на центральной улице и в здании средней школы на отдалённой улице. Первую партию раненых — 660 человек — мы принимали более суток; впоследствии, при развёртывании работы на новом месте (мы двигались вслед за фронтом), работали на приёме в две смены по двенадцать часов и успевали сделать гораздо больше. Госпиталь первоначально принимал до тысячи человек, но бывало и так, что только в нашем отделении насчитывалось до полутора тысяч. Специализация ЭГ-1849 — ранения конечностей, но это определилось позже, а вначале были пациенты, раненные и в голову, и в брюшную полость. Каждый поступающий регистрировался, проходил санобработку, поступал в перевязочную или в операционную и уж затем попадал в палату. В мирное время, на практике, мы встречались с двумя-тремя пациентами, а чаще просто перебинтовывали друг друга. А теперь столкнулись с десятками раненых. Многие из них были со свежими ранениями, повязки ещё не успели загрязниться и алели пятнами крови. Большая часть поступивших была в подавленном состоянии, другие были возбуждены, требовали врачей, пытались рассказать о пережитом. Молоденький красноармеец с лихорадочно блестевшими глазами, сидя в вестибюле, говорил: «Понимаешь, сестра, я пулемётчик. Нас со вторым номером оставили прикрывать отход роты. Лежим на берегу речки, а немцы идут на нас через речку во весь рост, в сами молчат. Мы строчим, а они всё идут и идут, одни падают, а другие переступают через них и прут шеренга за шеренгой. Очень на психику действует».
Не прошло и недели, как ведущий хирург госпиталя Бреннер, военврач I ранга, решил всех сестер «пропустить» через перевязочную, чтобы каждая из нас умела быстро (именно быстро) и качественно обрабатывать любую рану и перевязывать ее. Он вел практический курс хирургии и для врачей, из которых большую часть составляли терапевты и хирургические сестры, которых учил делать не только циркулярные гипсовые повязки, но и «самолеты» при ранении плечевого сустава, и «брюки» при ранении тазобедренного сустава. На занятия врачей брали и нас, палатных сестер. Мой первое занятие было позорным. Предстояла ампутация голени у пациента: началась газовая гангрена. Бреннер показывал врачам, как производится эта операция. Он поручил мне держать ногу за голеностопный сустав. Помню, как разбинтовали ногу лежащего на противоположной от ведущего хирурга стороне стола: пилу в его руках... А дальше — провал. Очнулась сидящей в тазу с окровавленными бинтами и услышала: «Уберите эту кисейную барышню!» «Барышня» было тогда общепринятым обращением к девушке, но «кисейная» обидело меня. «Я крестьянская дочь!» — возмутилась я.
С течением времени пришли опыт, и умение владеть своими нервами. Иногда говорят о привычке. Не верю! Привыкнуть к страданиям раненых и больных нельзя, как нельзя привыкнуть, скажем, к зубной боли.
Самые тяжелые воспоминания о войне относятся к февралю-апрелю 1942 года, когда наш ЭГ был передан 7-й ударной армии, то есть выполнял функцию полевого госпиталя. Это было под Старой Руссой. Отделения госпиталя располагались в крестьянских избах нескольких деревень, и каждое отделение действовало как самостоятельный госпиталь. Я уже упоминала, что ЭГ был рассчитан на тысячу коек, но теперь только в нашем отделении было более полутора тысяч раненых. Впрочем, коек не было. Раненых укладывали на пол, предлагая потесниться: стелили, если была, солому, но и ее недоставало: лежали на шинелях, подложив под голову вещмешок, валенок, иногда полено с шапкой. Никакой санобработки не было. Перевязки делались тут же; мы едва успевали делать первичную обработку ран, начиная работу с утра и кончая во втором часу ночи. А раненые все прибывали. Первое время — недели две — сестры выполняли еще и роль поварих, готовили из концентратов еду в русских печах. Физическая нагрузка превышала человеческие силы: на каждую сестру приходилось 3-4 избы, в которых она заменяла и повара, и врача, и санитарку. Смены не было, падали от усталости.
Три ночи «Дугласы» доставляли из фашистского тыла наших десантников. Это были добровольцы-комсомольцы 18-22 лет. Не знаю, была ли польза от их пребывания на оккупированной врагом территории. Раненых было трое, остальные — обмороженные, многие при этом еще обожженные: спали у костра. Один из раненых умер, не приходя в сознание. Эти юноши, попав в натопленную перевязочную, опираясь на локти, ползли к столам, улыбались, шутили над собой. А через три или четыре дня умирали от сепсиса или сыпного тифа. Заболели им и три сестры.
Однажды наш политрук сказал нам, чтобы не бегали в одних халатах по улице. Соседний госпиталь разбомбили, так как фашистский летчик увидел бегающих по деревне девушек в белых халатах.
В марте из-за половодья не подвезли продукты. Полевая кухня ежедневно готовила ржаные галушки или суп с клёцками и компот — на завтрак и на обед. Наши пациенты плохо поправлялись, да мы и сами еле передвигали ноги. Поэтому, услышав как-то беззаботный девичий смех, я решила, что кто-то из «наших» сошел с ума. К счастью, смех принадлежал проходившим мимо девушкам-зенитчицам с соседнего аэродрома, спешившим на дежурство.
...В конце апреля просохли дороги, и «ходячая» часть раненых двинулась пешком на станцию Любница; остальных постепенно перевезли туда на лошадях. А госпиталь передислоцировался в г. Вышний Волочек того же Северо-Западного фронта. Наконец-то мы снова развернули и установили в отдельных кабинетах оборудование, расставили в палатах кровати, застелив их постельным бельем.
Именно здесь, в Вышнем Волочке, расположенном между реками Мста и Тверца и каналом, прорытом при Петре I, городе удивительно зеленом и красивым, на комсомольском собрании сестер было принято решение каждой стать донором. Пока мы находились в Центральной России, кровь сдавали изредка. Женщины города, желая помочь фронту, охотно шли на донорские пункты. Донор получал талон на 6 килограммов хлеба. 500 г сахара, 500 г сливочного масла или маргарина.
Но вот летом 1944 года из Белоруссии, только что освобождённой, госпиталь переехал в Литву, в г. Паневежис, и нужда в нашей пусть бедной гемоглобином крови возросла. Ведь никто из местного населения на станцию переливания крови не шел, более того, у нас не стало санитарок; мы были для литовцев оккупантами, и помогать нам никто не хотел. Замполит выехал в командировку в Белоруссию, откуда привез 215 прачек и 20 санитарок, которые остались в нашем госпитале на постоянную работу. Раньше в штате госпиталя были только врачи и сестры, а желание работать здесь кем угодно было более чем привлекательно для местных жительниц.
И мы, сестры и санитарки, стали постоянными донорами. Ежемесячно автобус отвозил усталых, только что сменившихся после суточного дежурства девушек на сдачу крови.
У меня первая группа крови, и ее брали всегда, ведь ее можно перелить человеку с любой другой группой крови, бывало, выйдя за двери комнаты, я падала в обморок. Дважды мою кровь перепивали в нашем госпитале от меня напрямую раненому (первьй раз под Витебском, второй в Ворошиловске (ныне Уссурийск). И в том, и в другом случае моя кровь помогла.
День Победы встретила в Тильзите, в Восточной Пруссии: ночью загремели выстрелы во дворе, мы решили, что высадился немецкий десант, и встали у дверей палаты. Но увидели взбежавших по лестнице замполита госпиталя с пистолетом в руке и солдата из охраны. «Победа!» — закричал капитан. «Победа!» — повторил автоматчик.
Из Тильзита мы должны были перебраться в Кенигсберг. Но теперь в этом не было никакой нужды. Но война для нас не кончилась. В начале июня эшелон уже мчал нас на Дальний Восток — предстояла война с Японией, и ЭГ-1849 поступил в распоряжение 1-го Дальневосточного фронта, штаб которого находился в Ворошилове. Этот уютный городок был забит гвардейскими частями под командованием маршала Мерецкова. В Ворошилове была и ставка А. Василевского, который координировал действия всех трёх фронтов Советской Армии.
По окончании войны с Японией кончилась и моя война. Начальник политотдела ФЭГ, в который входил и наш госпиталь, полковник Половцев при получении мною вызова МОПИ и согласно распоряжению Верховного Главнокомандующего И. Сталина, который еще в 1944 году (от нас скрыли этот факт) отдал его, отпустив меня и еще одну нашу сестру для продолжения учебы.
Но для моих подруг война продолжалась, многие из них демобилизовались лишь в конце 1946 года.
И все-таки война от меня не отстала. Я вижу ее в снах, а проснувшись, вспоминаю подруг военных лет. Были мы разные. И серьезные, и беспечные, с разным медицинским опытом, но каждая, если надо, трудилась сверх человеческих сил.
Ведь при каждой передислокации все грузы с оборудованием проходили через наши руки: тысячи раскладных кроватей укладывались в пульмановские вагоны поленницей, туда же погружался рентгеновский аппарат, зубоврачебное кресло, тюки спрессованного постельного белья и одеял в матрацных наволочках. Но мы были не только грузчицами. Подготовка зданий на новом месте — уборка двора, помещения (в Белоруссии переоборудовали барачные здания совхоза, ликвидируя дощатые стенки комнат, ломая русские печи; вынесли на носилках из конюшни кучи навоза в поле за три километра) тоже была нашей заботой.
Мы не были снайперами, не ходили в атаку, но в великой Победе великого народа над врагом человечества — фашизмом — есть доля нашего труда и крови.
Сейчас, в преддверии 60-летия Великой Победы, тяжело слышать и читать домыслы тех, кто стремится принизить значение подвига советского народа, кто восхваляет предателя Власова с его РОА, обливает грязью полководцев Победы, толкует о миролюбии американского империализма.

Подготовил к печати Е. ГУРОВ.

"Заря"
2005 г.
Категория: Война | Добавил: alaz (26.05.2013)
Просмотров: 495 | Рейтинг: 4.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Вход на сайт

Поиск
Друзья сайта
  • Создать сайт
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Сайт по истории деревни Пенкино
  • Облако тегов
    Великий Двор война Машатин Крылов старый Талдом Корсаков Собцов революция голиков Квашенки Павловичи Красное знамя Шаров Карманов Хлебянкина Экология Дубна юность больница Промсвязь Измайловский хлебокомбинат комсомол Иванов Варганов кукуруза Герасимов Мирошниченко Ханаева Гринкевич Калугин Волошина русаков Федотова спутник Северный библиотека Торговля Неверов Русакова Прянишников Доброволец почта Мэо Алексеев Курочкин Колобов Парменова Местный Валентинов Дюков Докин АБЗ Спас-Угол школы Чугунов Брызгалова Брусницын Пименов Сергеев Овчинникова совхоз Талдом Комсомольский Андреев Тупицын Палилов Шишунов
    Copyright MyCorp © 2020
    Сайт управляется системой uCoz