Пятница, 15.12.2017
Талдомские хроники
Меню сайта
Категории
Клычковский вестник №1 [9]
Опубликовано в газете "Заря" в феврале 1993 года.
Клычковский вестник №2 [15]
Опубликовано в газете "Заря" 6 июля 1994 г.
Клычковский вестник №3 [8]
Опубликовано в газете "Заря" 9 октября 1996 года.
Клычковский вестник №4 [10]
Опубликовано в газете "Заря" 9 июля 1997 года.
Клычковский вестник №5 [2]
Опубликовано в газете "Заря" 8 октября 1997 года.
Клычковский вестник №6 [1]
Опубликовано в газете "Заря" 25 октября 1997 года.
Клычковский вестник №7 [5]
Опубликовано в газете "Заря" 10 октября 1998 года
Клычковский вестник №8 [4]
Опубликовано в газете "Заря" 10 июля 1999 года.
Клычковский вестник №10 [6]
Опубликовано в газете "Заря" 15 июля 2000 года.
Клычковский вестник №11 [4]
Опубликовано в газете "Заря" 7 октября 2000 года.
Клычковский вестник №12 [7]
Опубликовано в газете "Заря" 18 июля 2001 года.
Клычковский вестник №13 [2]
Опубликовано в газете "Заря" 10 октября 2001 года.
Клычковский вестник №14 [3]
Опубликовано в газете "Заря" 24 октября 2001 года.
Клычковский вестник №15 [4]
Опубликовано в газете "Заря" 13 февраля 2002 года.
Клычковский вестник №16 [4]
Опубликовано в газете "Заря" 24 апреля 2002 года.
Клычковский вестник №20 [5]
Опубликовано в газете "Заря" 22 октября 2003 года.
Клычковский вестник №22 [3]
Опубликовано в газете "Заря" 27 октября 2004 года.
Клычковский вестник №23 [5]
Опубликовано в газете "Заря" 15 июля 2005 года.
Клычковский вестник №26 [5]
Опубликовано в газете "Заря" 14 июля 2006 года.
Клычковский вестник №27 [4]
Опубликовано в газете "Заря" 13 октября 2006 года.
Клычковский вестник №28 [3]
Опубликовано в газете "Заря" 13 июля 2007 года.
Клычковский вестник №30 [2]
Опубликовано в газете "Заря" 18 июля 2008 года.
Клычковский вестник №32 [6]
Опубликовано в газете "Заря" 18 июля 2009 года.
Клычковский вестник №33 [4]
Опубликовано в газете "Заря" 9 октября 2009 года.
Статьи о Клычкове [72]
Из книги Т.Хлебянкиной "Притяжение души" [5]
"Сенокос в Дубровках" [4]
"Серебряный журавль" [4]
Клычковский вестник [2]
Опубликовано в газете "Заря" 7 октября 2010 года.
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Главная Творческий путь Сергея Клычкова и революция (Часть 2)
16:07
Творческий путь Сергея Клычкова и революция (Часть 2)
Следует, ​однако, сказать, что как гражданин Клычков не был чужд и общему ре­волюционному пафосу свое­го времени, откликнувшись на него в отмеченных выше «Кантате» и киносценарии «Зовущие зори», а также в публицистике. Позитивная роль революции, как и в представлениях о ней других художников-интеллигентов, в частности Блока и Белого, соотносилась им с мыслью о небывалом раскрепощении творческих сил как худож­ника, так и всего народа.
В статье, посвященной Коненкову, он пишет: «Великая Российская револю­ция, перетряхнувшая старый буржуазный уклад, раздви­гает и перед искусством неимоверную ширь и даль. В каком государстве, на каком земном полушарии мы най­дем что-либо хоть отдаленно похожее на то, что сейчас зреет, копится и нарастает в творческих недрах новорож­денной России. То, что вчера лучших людей мысли, искусства увлекало только как золотой миф далекого грядущего, ныне, может, уже облекается живописною плотью, и пусть на этом пу­ти суждены ошибки, падения — все же одна мысль, что мы стоим уже почти у завесы многовековой грезы всего человечества, наполня­ет сердце новой, неизведан­ной радостью».
Столь решительное раз­граничение лирики как ото­бражения глубинных, вне «злобы дня» переживаний души и неизменно откликаю­щейся на исторический мо­мент публицистики еще не говорит о том, что револю­ция действительно никак не воплотилась в клычковской поэзии. Ведь она могла не только клокотать и бурлить в литературе самыми что ни на есть актуальнейшими темами и образами, но и протекать весьма, на поверхностный взгляд, незаметным подводным течением.
В «Дубравне», как уже говорилось, это проявилось в драматизации идиллической прежде лирики природы. В следующем сборнике «Домашние песни» (1923) осуществляется уже более радикальный переход от нее к поэзии глубоких житей­ских раздумий с ее реалистической образностью.
Опрощению и материализации подвергается здесь не только природа, но и caм образ лирического субъекта. Уточненный и отрешенный от всего житейского в своих ранних сборниках поэт грезы, он предстает здесь креп­ким деревенским парнем: «Стал голос хриплый, волос грубый. И грузны руки, как кряжи». Если прежде ему знакомы были лишь романы с русалками и Ладами, сча­стливо уберегавшими его от ошибок и разочарований жизни, то теперь в его ли­рику входит уже настоящая земная любовь и с нею, как водится, все перипетии «натурального» романа.
Но вместе с тем и в «Домашних пес­нях» Клычков все еще пытается остаться «чистым» лириком, явно избегаю­щим наделять своего ге­роя сугубо конкретными чертами реальной историчес­кой действительности. Он словно бы хочет доказать, что его герою с избытком хватает того драматизма, который и помимо всяких исторических катаклизмов глубоко присущ человечес­кой жизни вообще. И тщет­но. Историческая актуаль­ность все решительнее за­являет о себе в последних книгах стихов поэта.
В «Талисмане» (1927) по­лумифическая «призрачная Русь» исчезает уже оконча­тельно. В то же время с возрастанием реалистическо­го взгляда на вещи усиливается и мотив конфликтного состояния мира. Однако и здесь радости и огорчения человеческой жизни измеря­ются как бы вне истории, что совершенно невозможно представить, например, в поэзии Маяковского, Асеева, комсомольских поэтов.
Свое осмысление невзгод жизни Клычков соотносит не с проблемами построения социалистического общества и борьбы старого с новым, как у них, а с совершенно иного рода явлениями. Все, что извечно препятствует радости и счастью, — сила внеисторическая.
Если для Маяковского причина даже любовной драмы ясна, заключается в том, «что в нас ушедшим рабьим вбито», то для Клычкова она темна и непрехо­дяща, как неожиданно возникающие между близкими людьми «поутру нелады и ссоры». И в лучшем случае ее можно объяснить возник­новением неподконтрольных разуму и воле неких фаталь­ных обстоятельств, что близко пушкинской сентенции «Нас всех подстерегает случай».
Следуя традициям фольк­лора, Клычков эти обстоя­тельства и «случаи» персонифицирует в образе Лиха человечьего. Как и в «По­вести о Горе-Злосчастии», оно «постылый друг», непрошенный гость, разносящий по свету зло странник. С его приходом в дом прокисает в печи ужин, зашедший по­болтать сосед угнетающе молчит, «и ты глядишь мед­ведем», не вовремя ночью запоет петух, завоет пес. Само Лихо то в образе заезжего монаха примется спаивать хозяина, то начнет обольщать его невесть отку­да взявшейся молодухой, чей «серый глаз светлей во­ды с колодца. И смех свежей, чем первый белый снег...»
Изначальные, непреходя­щие и потому необъясни­мые силы зла - вот единст­венное, на что можно ука­зать как на причину жизнен­ных конфликтов и житейских неурядиц.
Тема «уходящей» Руси, звучавшая доселе в лирике Клычкова как мифологичес­кий мотив («Дубравна»), пе­реходит в тему оскудения природы родного края. За­свидетельствованная новокрестьянскими поэтами уже тогда, в 20-е годы, экологи­ческая проблема предстает у Клычкова в приметах, не могущих не вызвать тревогу современников. Поэт пытает­ся обратить их внимание и на боязливо льнущего к че­ловеческому жилью «слабого зверя», и на тоскливый, уст­ремленный на дверь взгляд пролетающей мимо птицы («А вдруг да где-нибудь объедок...»), и на печальный факт обмеления протекающей в родном краю поэта реки Дубны («Как плешь за тростниками мель...»), и на то, что «ни медведей уже, ни рысей Вот только кошек много зря... И все старей и белобрысей. К селу склоня­ется заря...»
Живя в эпоху захлест­нувшей мир яростной борь­бы, Клычков в своей лири­ке являет, однако, пример принципиального отстране­ния от нее. Это не может не показаться странным, если учесть, что сам поэт, будучи объектом жестоких нападок и прямой травли со стороны идеологов вуль­гарного социологизма, об­ладал немалым умением владеть полемическим оружием в своей публицистике. Но только в ней.
В лирике же все страсти тогдашней злобы дня глу­хо проявлялись лишь в тя­гостном противостоянии не­коему постылому внеисторическому злу. И не борь­бы с ним, а наоборот, способность выдержать его ис­кушение - характерная чер­та клычковского лирическо­го героя. На эту тему раз­мышляет он в стихотворе­нии «Дорога кошелка ни­щему...» Прятать за голе­нище нож — печальная не­обходимость даже для ни­щего. Герою этого стихот­ворения тоже не мешало бы его иметь, поскольку сам он слаб, «а враг сви­реп». И все-таки лучше расстаться с собственной жизнью, «чем в холодный гроб с покойником Живой душою лечь...»
Позиция зрелого Клычкова худож­ника проявляется теперь и в его размышлениях теоретического характера. В 1922 году им публикуется статья «Утверждения прос­тоты», которая через год в измененном виде будет перепечатана под названи­ем «Лысая гора». «Лысая гора» как место, облюбо­ванное для своего шабаша бесами и ведьмами, явно противопоставляется здесь другой возвышенности из другой мифологии — Пар­насу и обозначает суетли­вую и крикливую разного­лосицу современных поэту литературных направлений, манифестирующих свои групповые «истины» на ос­нове формалистических принципов. Нельзя, разуме­ется, согласиться с крайни­ми выводами автора отно­сительно поэзии Б. Пастер­нака и В. Хлебникова, но в статье довольно верно определен известный недуг русской поэзии 20-х годов, заключающийся в разделе­нии ее на некие «уделы» и в подмене внутри каждо­го из них идейно-эстетических задач установками на «технические тонкости, приемцы и приемы, алгебру и геометрию». Таким уста­новкам автор противопос­тавляет классическую прос­тоту и ясность Парнаса русской поэзии — поэзии пушкинской школы.
Сам Клычков в своей поздней поэзии выступает тонким интимным лириком, поэтом житейски-философ­ских обобщений, ведущих свое начало от поэзии XIX века, поэзии Е. Баратын­ского и Ф. Тютчева. Его поздняя любовная лирика драматична. Поэта трево­жит недостаток тепла и любви в человеческих серд­цах. Эту ущербность чувств и отношений передают и поэтические детали, воссоз­дающие мир героя.
Когда-то в ранних книгах поэта его герой был всеце­ло погружен в природу, те­перь же это преимущественно мир, созданный руками са­мого человека, жилье и все, что в нем находится, масш­табами чего нередко изме­ряется и его жизнь: ушед­шая любовь — оставлен­ным у порога следом, небо — окоемом окна. Поэтизи­руется теперь не романти­ческая, а реальная любовь, любовь подвешивающая в углу зыбку: «И милы жел­тые пеленки, Баюканье и звонкий крик: В них, как и в рукописи тонкой, Зало­жен новой жизни лик». Этим итогом любви оправдыва­ются все мелкие и крупные жизненные невзгоды:
И уж не больно и не жутко,
Что за плечами столько лет,
Что на висках ложится след,
Как добрый снег по первопутку.

В этом новом романе клычковской лирики как бы отражается весь спектр — от идиллии до драмы — лю­бовных отношений. Если стихотворение «Пылает за окном звезда...» все светит­ся тихой радостью семейно­го счастья, то следующее за ним «Я закрываю на ночь ставни...» звучит уже траге­дией одиночества.
Помимо закона взаимо­притяжения между «одним» и «одной» существует и за­кон житейских, бытовых поправок и условий к нему.
Нередко этот последний оказывается сильнее при­родного, разводя в разные стороны нашедших было друг друга «одну» и «од­ного», А истинный, перво­зданный закон любви те­перь лишь в снах и грезах соединяет их, тоскующих в тяжком для обоих одино­честве,
Весь образный строй стихотворения «Поутру нелады и ссоры...» представляет собою обыгрывание именно житейски-бытового антура­жа, заслонившего собой любовь: «И вот слеза едка, как щелок, В озноб кидает мутный смех; И выцвел над кроватью полог, И вы­линял на шубке мех...»
И то, что противостоит этой пагубе выцветания, возвращает лирике поэта частицу ее прежней при­родной стихии, хотя бы эта последняя и проступала всего лишь проросшим «за пологом» «подснежником»: «И оба мы глядим пугливо, Как на поток бежит гроза. На берегу цветок счастли­вый, и у него твои глаза».
Перипетиям любов­ного романа и раздумьям о смы­сле человеческой жизни посвящены и многие страницы послед­ней книги клычковской ли­рики «В гостях у журав­лей», В ней ощутимо намерение автора сосредоточить большее внимание на всем зыбком и противоречивом, что существует в жизни.
«Лукавая луна» — так озаглавлены ее первый раз­дел и первое стихотворение. Словно бы игнорируя акту­альную для своей эпохи научную информацию, поэт готов принять все легенды и разделить все суеверия о Луне. Не менее зыбкой, чем лунный свет, представ­ляется поэту любовь.
Разгадывая загадку лю­бовных противоречий С. Клычков пристально вгля­дывается в черты любимого лица, словно пытаясь уловить непостижимый переход от любовнои идиллии к любовной драме. Не так уж часто открываются ему чер­ты любимои в их «дневной», гармонической сущности: это «сиянье влажное рес­ниц и глаз», «тростинкой согнутая бровь», это глаза, что «круглы и сини под нежной тенью поволок».
Чаще же это черты, иска­женные «лживым» лунным светом, в котором губы ви­дятся «как. подсохнувшая ранка», глаза стынут «под­дельной эмалью», манят «обманной поволокой», ще­ка «желтей вощины», да и сама «черта овала Чуть за­метно покосилась». Таково это лунное «наважденье В чертах любимого лица». Из­ведана здесь и горечь наблюдения, «как в злой измене Редеет и косится бровь».
Допускается даже мысль о том, что не чем иным, как существованием в двух разных мирах, и нельзя объяснить такое непонима­ние любимыми друг друга:
Я тебя и не зову...
Ты и не поедешь...
Я — во сне, ты — наяву
И ничем не бредишь!

Однако при окончатель­ном выводе касательно пре­вратностей любви и ее пе­чального финала поэт более полагается на голос житей­ской мудрости, тем более что это позволяет сделать и собственный возраст зре­лости, способность трезво подвести итог пережитого чувства. Ясно, что «ушла любовь с лицом пригожим, С потупленной улыбкой глаз...» Но ведь душе все-таки остается вся полнота ее былого присутствия, точ­но так же, как осень кон­центрирует в себе все блага ушедшего лета,
Примирение на этом уров­не с ушедшей любовью пе­рерастает в примирение с уходящей жизнью. В ее утекании согласно разме­ренному ходу природы, в труженических заботах и семейных хлопотах нет ров­но ничего предрасполагаю­щего к пессимизму, не ис­ключая и саму смерть, ко­торую, вернувшись однаж­ды с поля, чтобы под на­дежной крышей слушать «басок Собирающеися на ночь бури», вдруг встре­тишь «как жницу в моло­дом овсе С серпом, закинутым на плечи», успев при этом с удовлетворением от­метить, что с выросшими сыном-женихом и дочерью-невестой не хватает уже за твоим столом «под старою божницей места».
Глубокого философского звучания достигает в последней книге стихов Клычкова тема природы. Уже из приведенных примеров с «любовью», «жизнью» и «смертью» отчетливо прояс­няется ее этический план, безграничное доверие к природе, согласованность человеческих действий с ее ритмом поэт считает спаси­тельными для человека.
Не нуждающийся ни в каких доказательствах, этот факт поэтизировался им в ранней лирике. Но есть ведь иные стороны человеческой жизни: взаимоотношения между людьми, сложность душевных коллизий, осуще­ствление намерений, поступ­ки. Может быть, здесь человек абсолютно независим от природы?
На эту тему поэт раз­мышляет в стихотворении «Всегда найдется место...», в машинописи озаглавлен­ном «На смерть Есенина». Самоубийство перед судом природы не имеет оправдания: «У червяка и слизня И то все по укладу, И по­гонять ни жизни, ни смерти нам не надо». Что же ка­сается серьезного учета соб­ственно человеческих об­стоятельств такого поступ­ка, то и здесь поэт тонко подмечает его предосуди­тельность:
Пусть к близким и далеким
написанные кровью
коротенькие строки
исполнены любовью —
все ж в роковой записке
меж кротких слов прощенья
для дальних и для близких
таится злое мщенье,

И потому-то последнее слово и здесь все-таки остается за природой:
Для всех одна награда,
и лучше знают кости,
когда самим им надо
улечься на погосте!

Природа становится ос­новной точкой опоры при попытке поэта урегулиро­вать свои конфликтные от­ношения с современностью и современниками в мире, где возобладали губитель­ные для природы силы тех­нического прогресса. Даже в названии его последней книги стихов подчеркивает­ся мысль о большом содру­жестве с природой, нежели о людьми, — «В гостях у журавлей». Разрыв с совре­менниками переживается поэтом мучительно, и воз­никает мысль о поисках чу­додейственного слова, кото­рое помогло бы наладить ему контакт с ними;
О, если бы вы знали слово
от вышины и глубины,
Вы не коснулись бы покрова
лесной волшебницы — Дубны
...
Выход из этого ис­торического оди­ночества намечает­ся у Клычкова к середине 20-х го­дов, но уже в прозе, где он ставит перед собой задачу отображения ду­ховно-нравственных исканий русского крестьянст­ва на пути к финальному для его судьбы революци­онному XX веку. Один за другим выходят романы «Сахарный немец» (1925), «Чертухинский балакирь» (1926) и «Князь мира» (1928) — как части заду­манного автором пятикни­жия о «животе и смерти» русского народа,
Десятки характе­ров, судеб, вовле­ченных в водово­рот психологичес­ких и обществен­но-исторических конфлик­тов, проходят по страницам романов. В лирике поэта крестьянская Русь дремлет в колыбели лугов и пашен, здесь же она то доходит до последнего оскудения под гнетом крепостницы Рысачихи («Князь мира»), то изнывает в окопах им­периалистической войны («Сахарный немец»). Там, в поэзии, деревенский мир почти не знаком с жизнен­ным неблагополучием, здесь же в него вторгаются люд­ские несчастья, драмы, тра­гедии: вешается, не дождав­шись мужа с войны, солдат­ка Пелагея, гибнет в Волге со своей тройкой последний ямщик края Петр Еремеич. «Идет на урон сторона»,— с грустью констатирует ге­рой «Сахарного немца» поручик Зайцев. В «Чертухинском балакире», правда, воссоздается мир патриархального прошлого, но и он чужд идиллии, его герои неукротимые духом правдоискатели братья Андрей и Спиридон трагически гиб­нут, входя в конфликт и с официальной религиозной догмой, и с обывательским безразличием к проблеме добра и зла, и с собствен­ными страстями.
В своих романах Клычков задается целью постичь душу крестьянства, постичь
философию крестьянского бытия. В том же, что такая философия существует, он не только не сомневается, но считает ее самой глубокой и устойчивой философией в мире. Вот почему, подоб­но М. Булгакову («Мастер и Маргарита»), он вписы­вает своих героев в некий универсальный сюжет их земного и одновременно внеисторического, природно­го бытия, чем и определяет­ся значительный элемент фантастики клычковской прозы — этого «в своем роде единственного», по словам современника, «в русской литературе явле­ния» (Николай Любимов. «Несгораемые слова»).
Общей для всех романов была ориентация на мир народно-поэтических пред­ставлений, мотивов и обра­зов, что нашло отражение в символике их названий. Общее название всех задуманных романов было «Со­рочье царство». Понятно, что наравне с вороной и галкой сорока - самая де­ревенская птица, она часто упоминается в фольклоре (пословицы, загадки, частушки). Ей приписывается свойство приносить вести из далекого, неведомого края. Во всех трех рома­нах Клычкова сокровенная мечта большинства героев неизменно обращается к некоему заповедному «беспошлинному и бесмятежному» царству счастливой му­жицкой жизни, дорога куда ведома одной лишь сороке.
Непроста символика и названия «Князь мира». Именно в нем наиболее рез­ко мечте о «сорочьем цар­стве» противопоставлен недобрый мир реальности, ко­торым, согласно апокалип­сическим представлениям раскольничьих сект, правит не истинный вечный бог, но временный «бог века се­го», «князь мира», сатана.
Запечатлено народно-поэ­тическое мировоззрение и в названии романа «Послед­ний Лель» (неполный вари­ант «Сахарного немца»). Лель — красавец пастух, с избытком наделенный языческой силой природы, по­губитель женских сердец. С этим образом в романе Клычкова сопоставим глав­ный герой младший офицер Зайцев. Близость к приро­де и сила юношеского, при­тягательного обаяния род­нит его со сказочным пас­тухом. Но есть и другое: в античной мифологии, а так­же библии образ пастуха неизменно ассоциируется с музыкой, поэзией. Поэтом является и Зайцев: солдаты поют сочиненную им песню, упоминается о рецензии в столичной прессе на его стихи. Не случайно и то, что Лель — «последний», поскольку русской деревне, а, следовательно, и ее поэ­ту, по мысли автора, насту­пает конец.
По-иному проступает народно-поэтическая основа в названии романа «Сахар­ный немец». Где и какого немца мог до «войны с гер­манцем» увидеть безвыезд­но обитавший среди своих деревенских угодий крестья­нин? Разве что съездив под праздник в уездный го­род, откуда привозили ребя­тишкам рождественский гостинец — леденцовую ба­рыню или немца — продукт художества провинциально­го кондитера. Именно та­ким игрушечным представ­ляется воспаленному вооб­ражению Зайцева убитый им без нужды, в момент за­тишья, немец.
Помимо четырех опубли­кованных романов давались объявления и о других: «Китежский павлин», «Спас на крови», «Лось с золотыми рогами». В их названиях — напоминание о легендарном, таинственно спасенном от ханского разорения Китеже, намек на апокрифические сюжеты о чудодейственной силе храмов, заложенных на месте невинно пролитой крови, и обыгрывание свадебно-песенного образа «Оленя —золотые рога»?
Романы вызвали острый интерес критики, резко раз­делившейся в их оценке. Часть ее предсказывала их прочное вхождение в литературу. «Когда зайдет речь о крестьянской литературе, — писал в уже цитированной статье Вяч. Полонский, - ис­торик назовет не имя Деева-Хомяковского и даже не П. Замойского. а Сергея Клычкова — самого крупного и замечательного художни­ка, выдвинутого русской деревней».
В качестве «замечательно­го художника» Клычков очаровал критику (и тут не было разногласий) прежде всего исключительными до­стоинствами языка. А. Воронский, например, писал о том, что «прекрасна и чиста у писателя наша родная речь... Образы лишены на­думанности и наигранности, от них пахнет и вправду лесной сторонкой».
Однако оценкой языка проницательность критики не исчерпывалась. Отраже­ние мировоззрения трудя­щихся масс отмечал в прозе Клычкова Д. Горбов, нахо­дя его и в «упорном иска­нии правды-справедливос­ти», и в «отвращении к ми­ровой бойне», и в «призна­нии производительного тру­да основной жизненной цен­ностью», и в «трезвом язы­чески-радостном подходе к глубочайшим жизненным проблемам». Признавая в целом историческую несостоятельность утверждае­мого Клычковым «мужичь­его социализма, всеобщего равенства перед лицом об­щей кормилицы - земли», этот же критик оправдывал интерес к нему как к «миросозерцанию от сохи», то есть основной части трудя­щихся масс России.
Наиболее глубокая и про­ницательная характеристика дана была Воронским в статье «Сергей Клычков. (Лунные туманы)». Именно он, опережая свое время, обратил внимание, говоря современным языком, на «экологическую» проблема­тику романов Клычкова, в которых бытие человека не­разрывно связано с бытием природы. В атмосфере поэ­тизации машин, прославления «стальных соловьев» (Н. Асеев) писатель опа­сался, как бы у современ­ного человека не оказалась «на месте души — гайка» (и самое страшное, что сам он этого может не заметить).
Отнесясь с серьезностью к тревоге Клычкова по по­воду будущей судьбы при­роды и сохранения стихий­но естественных связей че­ловека с нею, Воронский писал: «Сетования Сергея Клычкова на то, что чело­век вскоре уничтожит все живое, имеют свои основа­ния; его протесты против механизации и стандартиза­ции жизни тоже своевремен­ны, и от них нельзя легко отмахнуться».
Понятна ему и тревога автора «Чертухинского балакиря» по поводу наметившегося торжества «материальной культуры над ду­хом», поскольку, окружая себя «довольством, сы­тостью, удобствами», человек «угашает духовную жизнь». Но в противоложность ретроспективным стремлениям Клычкова Во­ровскому разрешение этой проблемы виделось на путях исторического прогресса общества: «Механизация — явление грозное, но выхода следует
искать не в «столоверческом» прошлом, а в социалистическом будущем»
В письме от 5 апреля 1926 года тогдашнему ре­дактору «Нового мира» Вяч. Полонскому И. Сквор­цов-Степанов высказывал свое несогласие с купюрами при напечатании в этом журнале «Чертухинского балакиря»:
«Если Вы руководствуетесь при этом соображениями о том, что нас обвиняют в «содействии суевериям» и т. п., я опять повторю Вам: охотно возьму на себя пол­ную ответственность перед партией за такую «религи­озную пропаганду», прямо заявлю всем и каждому, что я настаивал, что я давил на Вас в таком направле­нии. На всякий случай я делал «подготовку»: заста­вил прочитать «Балакиря» Калинина, надеюсь заста­вить прочитать Енукидзе и т. д.»
Также «ничего политиче­ски недопустимого» не на­ходил и Луначарский в представленном Клычковым в ГИЗ резюме своего про­должения «Князя мира».
В противоположность этим поло­жительным и «сложным» оцен­кам полностью в штыки было принято твор­чество Клычкова со сторо­ны рапповской и близкой к ней критики. Игнорируя заключенный в романах писа­теля глубинный смысл я превратно истолковывая ин­терес автора — при разга­дывании мужицкой психоло­гии — к «тайнам бытия» и и «темным силам мироздания», рапповцы подходили к проблемам осмысления крестьянской жизни с пози­ции вульгарного социоло­гизма.
С особым упорством пре­следовал писателя сотруд­ник Комакадемии и ИКП (Института красной профес­суры) О. Бескин, составив­ший даже «спецификум классового лица С. Клыч­кова»: В его статьях «Рос­сияне» (1928), «Певцы ку­лацкой деревни» (1930), в книге «Кулацкая художественная литература» (1930), (вкупе с Клюевым и Есе­ниным) — главная одиозная фигура; специаль­ной проработке клычковской прозы с рапповской по­зиции посвящает он статью «Бард кулацкой деревни» (1930).
Немудрый, но чрезвычай­но боевитый «анализ» лири­ки и всех трех романов Клычкова сводится здесь к разоблачению якобы злоу­мышленного пропагандирования писателем реакционных, близких самодержа­вию идей патриархального прошлого, церковной и язы­ческой мистики, «реакцион­ной» идеализации природы, национализма и более всего пахотно-кулацкой идеоло­гии.
На обличение последней особенно не жалелось фор­мулировок и выражений: Клычков принадлежит к «кулацким писателям», ко­торые «с пеной у рта, с оскаленными клыками» поносят все новое, он несом­ненно «из них самый выра­зительный и последователь­ный». Его имя навязчиво сопровождается эпитетом «мракобесный», («клычковское мракобесие», «мракобесные рассуждения» Клыч­кова), а самому ему через непрямую авторскую речь (якобы результат исследо­вательских проникновений критика) приписываются та­кие определения, как «бе­совский социализм», «бесов­ское большевистское царст­во» и т. п.
Что же касается самого «кулацкого» мировоззрения, то упоминается будто бы утверждаемое писателем «кубышечное накопительст­во», а сам он называется «обиженным деревенским Тит Титычем» (перед фак­том коллективизации).
Добирается рьяный кри­тик, наконец, и до самих героев: ямщик Петр Еремеевич из «Чертухинского балакиря» — «не просто ямщик, а ямщик — владе­лец хорошей многолошад­ной конюшни», мельник Спиридон из этого же рома­на — «владелец мельницы», а Зайцев из «Сахарного немца» — «сын деревенско­го лавочника».
И даже богатство фоль­клора, сказки и прибаутки в романах Клычкова приз­ваны, оказывается, «выра­жать кондовое российское накопительство, стяжа­тельство, сытое семейное довольство».
В заключение статьи Бес­кин многозначительно ре­зюмирует: «Сознание Клыч­кова и его соратников смер­тельно ранено. Но борьба продолжается. Борются ку­лаки на деревне, и поет им хоть печальные, но боевые песни их бард — Сергей Клычков».
В «оргвыводах» этой «ус­тановочной» критики Вес­кий инкриминировал поло­жительно отзывающемуся о творчестве Клюева, Есе­нина и Клычкова Вяч. По­лонскому намерение «сохранить» этих «кулацких писа­телей, россиян... хоть как-нибудь в пределах закона, конституции» и требовал, чтобы они были «изолирова­ны от крестьянской литера­туры и переселены из нее в новобуржуазную...»
И клеймо пристало. На рубеже 20-30-х годов и много по­зже вошло в обы­чай упоминание о творчестве Клюева, Есени­на, Орешина и особенно Клычкова сопровождать эпитетами «кулацкое», «новобуржуазное»: «Нет ника­ких оснований поэтов типа Клычкова зачислять в разряд крестьянских писателей — они деревенский отряд новобуржуазной литерату­ры»; «Есенин, Клюев, Клычков — разве не являются они прямыми и откровенны­ми апостолами кулацкого «спаса», нуждающимися в самой внимательной крити­ческой проработке»?
В отличие от безмолствоваших Клюева и Орешина (Есенина уже не было в живых) Клычков пробует защищаться. В «Литератур­ной газете», два раза пре­доставивший ему возмож­ность ответить на нападки вульгаризаторов, он печа­тает статьи «О зайце, за­жигающем спички» (1929) и «Свирепый недуг» (1930), в которых пытается объяс­нить свое художническое и гражданское право на изображение прошлого кресть­янской жизни, на защиту самобытности национально­го искусства, на утвержде­ние гармонической связи человека с природой, но прежде всего на то, чтобы считаться художником рево­люционной эпохи.
Он пишет: «Я, как писа­тель, целиком обязан всем революции. перекроившей тихого лирика в романис­та с планами». Не чем иным. как потребностью отобразить последователь­ность развития крестьянско­го миросозерцания от мифо­логического к революцион­ному, объясняет он свою «глубокую диверсию в про­шлое»: «Неужели корни ре­волюции всего-навсего начи­наются с забастовок пятого года...»
Не казалась противореча­щей целям революционного постижения мира устрем­ленность Клычкова в кре­стьянское прошлое и Воронскому, писавшему по по­воду достижений его прозы, что именно «революция, как это ни странно с первого взгляда, помогла нашей ли­тературе заглянуть в такую канноную Русь, так ее по­чувствовать, как этого не не было никогда».
Именно так разъяснил свою позицию и сам Клыч­ков: «Когда в человеческую душу небывалым грузом свалилась целая лавина со­бытий, не знающих в исто­рии мира примера, когда до исподней пробил ее по­ток чувств и переживаний, скрашенных в живой цвет человеческой крови,.. Как же не соблазниться при этом порыться мыслью, всезрячей и сокровенной па­мятью крови своей и рож­денья поблуждать в прош­лом, отыскивая и угадывая в нем исходы, и истоки буй­но бушующей у тебя под ногами реки».
Отстаивая право художника опираться на богатейшие традиции национальной культуры, Клычков возражал Бескину, который в своем «спецификуме» следующим образом предупреждал современников относительно «чар» крестьянского искусства: «Ведь не надо забывать того, что наше послеоктябрьское искусство утвердилось не на голой земле, что «русский стиль», «богатырский» эпос, «чарующая и увлекательная фантастика», «богатство народной поэзии» (определения из положительных отзывов о творчестве Клычкова, —
А. М.) —это не просто «сокровищница» народного духа, что к нам они просочились через российское самодержавие, православие и народность».
Для нашего времени, когда в формуле «не на пустом месте», «не на голой земле» содержится мысль о благо­творной связи современнос­ти с великой духовной куль­турой прошлого, подобное «предупреждение» звучит странно. Вульгарному же социологу оно казалось не­обходимым: «Старая кондо­вая Русь, воспитанная сто­летиями дворянско-помечищьей культуры и оставившая в СССР своих агентов в лице кулаков и подкулач­ников, скалит клыки на пролетарское государство, реально устремляющееся к социализму».
Опровергая этот схема­тизм, Клычков в своем за­щитном слове «литературно­го смертника» (как сам он себя здесь определил) спра­шивал: «А село Палех, Бес­кин, неужели вы вычеркнули с советской территории? Зря! Удивительные кудесники из этого селишка...»
К мысли о непреходящей ценности искусства прошло­го художник возвращается и в статье следующего года («Свирепый недуг»), твердо выражая свою веру в то, что и тогда, когда «произойдет мировая революция, капиталистический мир и национальные перегородки рухнут... русское искусство останется, ибо не может ис­чезнуть то, чем мы по спра­ведливости перед миром гордились и будем... еще... гордиться!»
С той же убежденностью высказывался он здесь же и в защиту природы, утверж­дая ее взаимосвязь с чело­веком по линии гармонии, а не конфронтации: «Самым торжественным, самым прек­расным праздником при со­циализме будет праздник.,, древонасаждения! Праздник Любви и Труда. Любовь к зверю, птице и... человеку! Если мы разучились, так природа сама научит нас и беречь ее, и любить, ибо лгать в ней трудно, а раз­бойничать преступно!..»
Статья «Свирепый недуг» была последним разверну­тым печатным словом Клыч­кова в защиту дорогих ему как художнику и граждани­ну ценностей и своего твор­ческого метода. Дальнейшие выступления подобного рода в печати носили уже только характер. Тако­вы его ответы на рапповс­кую (и по-рапповски же жестоко сформулирован­ную) анкету «Какой нам ну­жен писатель?» (1931), в которых он отстаивал право писателя иметь, не поддава­ясь общему шаблону, глубо­ко личное, субъективное отношение к действительности.
Здесь же в ответе на воп­рос «Над чем работаете? признавался: «Пишу стихи и роман, делаю это больше с отчаяния и от мысли, что, пожалуй, не удастся напеча­тать», а на вопрос «Ваше место в практике рабочего класса?», ответил: «Правлю рукописи начинающих про­летарских писателей... «Но и тут, как в случае со стать­ями в «Литературной газе­те», высказывания писателя не были оставлены без пос­ледствий. В примечании от редакции говорилось, что анкета «использована С. Клычковым для защиты своего кулацкого творчества, что «ответ С. Клычкова содер­жит клеветнические выпады против пролетарской обще­ственности, являющиеся ти­пичным выражением идеоло­гии остатков кулачества, разгромленного социалисти­ческим наступлением», что «редакция даст подробный разбор ответа Клычкова в итоговой статье по материа­лам анкет».
С немалой надеждой на перемену обсто­ятельств встречает писатель поста­новление ЦК ВКПБ(б) от 23 апреля 1932 года «О перестройке лите­ратурно-художественных ор­ганизаций» и последовавший затем роспуск РАППа. Он приветствует его в своих вы­ступлениях — как человек, ко­торый «слишком долго про­дышал спертым воздухом пустыни», как художник, который надеется, что с осво­бождением «ласточки» ис­кусства от рапповской «дрессировки» она сможет теперь лететь, «куда ей хо­чется! Иначе она петь, ще­бетать не будет!» (из выступления на заседании правления ВСП 26 апреля 1932 года).
Не признавший, однако, своего поражения и по-прежнему считавший себя полномочным вершить судь­бы литературы, РАПП и здесь не упустил случая расценить это выступление как выражение «реакцион­ных элементов в литерату­ре». Состоявший в его руко­водстве и впоследствии пере­смотревший свое отношение к Клычкову А. Фадеев обра­щался к литературной обще­ственности: «Возьмите вы­сказывания Клычкова. Он о себе открыто заявил как о классовом враге. Но он за­бывает, что Союз советских писателей будет стоять на платформе Советской влас­ти. Если Клычков состоял в Старом союзе (имеется в виду Союз писателей, - А. М.), то в новом союзе он не будет состоять»:
В 30-е годы Клычков из­вестен лишь только как пе­реводчик. Дважды издается его вольная обработка во­гульского эпоса «Янгал Маа» под названием «Мадур-Ваза-победитель» (1933, 1936); в 1936 году выходят отдельной книгой обработка одной из глав киргизского эпоса «Манас» — «Алмамбет и Алтынай» — и книга пере­водов восточной поэзии «Сараспан».
Для него и перевод с иноязычного не что иное, как труд поэта вознамерившегося влить в стихию родного языка все эти чужестранные «бесчисленные реки, речки, речуш­ки... бегущие из глубины времени по золотому песку народной памяти». Напрасен был бы здесь расчет на механическую точность слов при переводе — лишь путем использования тончайших смыслов и оттенков осуще­ствим перевод чужого об­разного содержания на род­ной язык. Но это же и путь вообще всякого истинного поэтического творчества как «перевода с языка безмол­вия души» на язык образов; и плохо, когда художник, поэт оставляет после себя «точный подстрочник своей души. Обычно в конце жизненной стези его кладут ему в изголовье». Так излагает поэт свое по сути дела творческое кредо в преди­словии («От автора») к кни­ге переводов «Сараспан». Последней прижизненной.
Пследовавшая через год репрессия (Клычков был расстрелян 8 октября 1937 года) сразу и
надолго избавила отечественную критику и литературоведение от хлопот и затруднений в деле выяснения «спецификума классового лица» Сергея Клычкова. Только в 1960-е годы подвергнуто было, наконец, сомнению просуществовавшее десятилетие суждение о «реакционности» новокрестьянской поэзии: «...почему же идеализация деревенской жизни всегда означает противопоставление городу, «деревенское» отождествляется с реакционным, а «городское» с социалистическим, и неправильное решение «темы единства города и деревни»
считается признаком кулацкой идеологии?»
В последние же годы, в связи с властно заявившей о себе экологической проб­лемой, появилась необходи­мость и в еще более реши­тельной переоценке творче­ства новокрестьянских поэ­тов, а в нем поэзии, прозы и личности Сергея Клычкова — этого, по словам А. Ахматовой, «своеобразного поэта. И ослепительной красоты че­ловека».
Современная исследова­тельница относит его к писа­телям, заслуга которых сос­тоит в том, что они «в сво­ем художественном заступ­ничестве за народную куль­туру, за мудрость веков шли первыми в нелегкой борьбе за патриотическое отноше­ние к родной природе — час­ти той великой и неделимой сущности, которая именует­ся родиной».


* «Лада— великая богиня весенне-летнего плодородия и покровительница свадеб, брачной жизни... Первые песни в году с обращением к Ладе поются во время «Заклинания весны»... Все остальные обряды с испол­нением песен в честь Лады неразрывно связаны с весен­не-летним аграрно-магическим циклом молений о дож­де, праздников зелени, пер­вых всходов, первых колось­ев и т. п. Замыкается этот цикл периодом колошения яровых хлебов в июне ме­сяце. Последним сроком являются купальские праздненства летнего солнцестоя­ния, после этого молитвен­ные обращения к Ладе прекращаются». (Рыбаков В. А. Язычество древних славян).

А.Михайлов
Категория: Статьи о Клычкове | Просмотров: 62 | Добавил: alaz | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Вход на сайт

Поиск
Календарь
«  Май 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031
Друзья сайта
  • Создать сайт
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Сайт по истории деревни Пенкино
  • Облако тегов
    Великий Двор война старый Талдом революция Машатин Крылов Пименов Корсаков Собцов голиков Квашенки Павловичи Шаров Доброволец Карманов Экология Дубна юность больница Промсвязь Измайловский хлебокомбинат комсомол Дюков Иванов Красное знамя совхоз Талдом Варганов кукуруза Герасимов Мирошниченко Ханаева Гринкевич Калугин Волошина русаков Федотова спутник Северный библиотека Торговля Неверов Русакова Прянишников Хлебянкина почта Мэо Алексеев Курочкин Андреев Колобов Местный Парменова Валентинов Брызгалова
    Copyright MyCorp © 2017
    Сайт управляется системой uCoz